Рубрика Поэзия

Мой акварельный друг, душа твоя — песок, вокруг звенят ковры и движутся верблюды, и если бы ты мог, да, если бы ты мог, пришел бы и увёзкуда-нибудь отсюда.
То тихо расстрелять, то высечь провода, то праздник опоздал, то дедушка не вышел. Вокруг такой мороз, что долгая водаслезает по щеке и падает на крышу.
И в этом простота, валежник, пустельга,…

Когда я говорю о своей родинетвои глаза становятся голубымикарстовыми прозрачнымив них появляются белые рыбкиснежные водомеркисражаются в солнечной луже
Когда я говорю о своей родинезрачки рассыпаютсяпадаютв жидкую красную землюпотом зарастают коричневыми длительно зеленеют
ни дома на спелой улицени пояса от халатика
когда надрезаю яблокосмотрю…

А была талантливой, хорошей,
собирала юбками горошек,

в зоопарке злила пеликана,
загорала в проруби песчаной.

А была задумчивой, смешливой,
прятала конфеты с черносливом,

видела Венецию, лгала,
путала орлана и орла.

Замирала, нежилась, краснела,
вылетала ласточкой из тела.

А теперь я слабая.
Бывай.
Мне поёт побудку попугай
розовых лошадок…

Я без тебя — никак. Ты без меня — хоть как-то. (Так проживёт ветряку соляного тракта.
Бросит бродяга рупь, Перекует гнедую…) Злые опята губ к дëснам земли ревнуют.
От батарейки — свет, от коридора — запах. Варят соседи метлампе на тонких лапах.
(Все-таки это жизнь — латте/американо.) «Я без тебя», — дрожитголос мой деревянный.
Вместо кореньев…

и если я тебя умру
и если докурю
я стану веткой на ветру
короной фонарю

я стану хмель и бергамот
гнедая пустельга
ты мой аргон ты мой азот
а я всего лишь а-

из этих ниточек пошит
Губанов например
я пронесу тебя как щит
несет госпитальер

и если шепот если крик
и есть ли тишина
во мне живет твой черновик
и чисел племена

Зеркало запомнит человека,
приголубит, выплюнет, устанет,
лаковая палуба прихожей
унесёт короткие шаги.

Обернусь — задергается клетка,
канарейка выпрыгнет, вернётся,
снова успокоятся портьеры,
снова оборвётся коридор.

Я иду — по голосу пытаюсь
угадать, надолго ли нам вечность,
для чего слова уходят мимо,
словно неживой городовой.

Мои стихи любили больше. Всегда чуть больше, чем меня. Так вспоминают об усопшемв печи родительского дня.
Сначала выпьют для порядка, проложат пальцами маршрут, потом оранжевою тряпкойпо уголкам портрет протрут,
потом про камень, про соседей, про «задолбала мошкара».Мои стихи — как сон последнийу недоспавшего вчера.
А я — причина, больно-больно,…

Я чувствую, как воздух был большой, как насыпь языка хрустит под кедами.Куда мне с турмалиновой душойидти по миру с цифрами победными?
Куда мне — к чаепитию, в нору, где чашечками звякают и звякают? Ты говоришь, я говорю, я г-рю, я громыхаю телом одинаково.
Смешное! Посмотри, как им смешно. Покуда косточки покоятся куриные, я буду говорить всегда…

В.С

Как хорошо, что мы с тобою умерли,
на синем одеяле возлежим.
Так в телефонах догорают зуммеры,
в беззвучный приведённые режим.

Обивка прорастает через лёгкие,
приветствует молчание маслят.
И тоненькие девы синеокие
из васильков меж рёбрами глядят.

Густая степь, как очередь за фруктами,
колышет родниковой головой.
Лишь облака…

Надя Агафонова погибла
для того, чтоб выжил агропром,
эскимо, домашнее повидло,
Брежнев на экране голубом.

Жил-був-щыл — но некому послушать,
тишина над городом гудит.
Расцветают яблони и груши
у чужого дома на груди.