Рубрика 2012

Тем временем мне стукнет пятьдесят.

Кого еще бессонница сточила

до тишины,

до лаковых заплат,

до горечи хозяйственного мыла?!

(Забывчивость!)

Смешные сорок два

придут на встречу

папиросой гиблой.

И гордости зеленая трава

перерастет в терпения палитру.

И вечный бой.

И времени войска

уже спешат,

захватывая Польшу.

Мне двадцать…

Как бабочки,
они сжигают крылья
На холоде бенгальского огня
Александр Вертинский

Харе Кришна –Харе Рама.
Словно джунглями Вьетнама

мы скользим рекой блестящей.
Всяк живущий –не обрящет.

Всяк живущий –не отыщет.
(Легионы, полотнища)

Позади –бенгальский холод.
Всякий –молод,
молод,
молод!

Всякий жив,
покуда пульсом
бьется честное…

А я нашла Хемингуэя
в одном донбасском городке.
Он не любил духи, коктейли
и флирта долгое пике.
За неимением другого
играл, конечно, в world of tanks.
А мир искал дворами слово,
определяя трезвых нас.
А мир был честен и отчаян.
И предсказуем —вопреки.
От тишины горела тайна
и догорали мотыльки.
От тишины сквозили чувства,
как дверь бюджетного…

Я иду много лет,
я устала идти.
Этот призрачный бред,
позабытый в груди.

Этот горький восток
ямщиками изрыт.
Пожелтевший листок,
убеленный гранит.

Занесенная чушь,
заостренная страсть.
Я иду — столько душ!
Я мечтаю — упасть!

Я иду — я иду — я иду — я иду.
По холодному льду.
По голодному льду.

Отгонять рукавом и тепло, и покой.
По бокам —…

А я была живой и глупой,
как виноградная лоза.
В империи не падал рубль
и не рождались голоса.

Не шли румяные соседи
на гимназисток посмотреть,
и наблюдательные дети
не озадачивали смерть.

И Петербург,
от вальса белый,
и кровь угадывал закат.
А я была живой и смелой.
Сто двадцать лет тому назад.

Я не люблю, когда тревожат вещи.
Мне жаль тепло их кропотливых спин.
Учитесь поступать по-человечьи:
не разбивайте блюдце о камин.

Не рассыпайте соль: она бессильна.
От черного кота не рвите нить.
Он тоже, по-ахматовски умильно,
умеет солнце в лапах приносить.

Не стройте супнице обидчивых прелюдий
и не спешите принтер хоронить.
А вещи что — они…

Мой первый муж
(он трудный самый)
мне говорил – умрём
вдвоём.
А я его любила, мама,
как старенький аккордеон.

Как вечера на кухне общей.
Как чая благородный чад.
А я его любила…
Больше
об этом вряд ли говорят.

И так легко,
светло,
упрямо
цвела под ребрами свирель.

Я так его любила, мама,
как не люблю его теперь.

Сердце мое! Изо льда уздечка!
Все еще бьешься, как Лже-Нерон
Все еще помнишь, как йод в аптечке
теплые раны других времен.

Слезы текут – вымывают лица.
Люди текут – поднимаю щит.
Сердце мое! – Золотая спица:
тянет,
и колет,
и горячит.

Не уходи — барабанят ставни.
Не уходи — отвечает дождь.
«Я не умею тебя оставить»
Сердце мое! – Дорогая ложь!

Когда умирают в минутах стрелки,
время становится космонавтом.
Верит –
в летающие тарелки.
Бродит–
по космосу виновато.
Времени грустно:
нельзя пролиться.
Вот и находит – пути и путы.
Время,
случайное,
как убийца.
Время: куда? для чего? кому ты?
Я же –
как Гинзберг с поэмой «Вопль».
Я не хочу уходить со всеми.
Скрыться! В Америку! В глушь! В…

Вокзальная.
Площадь.
Тоскливо.
С трудом поднимаю века.
Пожалуйста — Ленин, с залива.
Практически — с броневика.

И день — исключительно смелый.
И взгляды реки — широки.
А вы говорите — эсеры
и прочие меньшевики.

А вы говорите — случайность.
В империи бродит бронхит.
Тут Ленин меня замечает
и шепотом вдруг говорит:

— Любая кухарка…
—…