Рубрика 2012

И черный зверь чужой природы

тянул назад.

Я говорила с небосводом:

была гроза.

Хотелось мылом мыть брусчатку

(was maiden of).

Мой лев, мой Львов, моя тетрадка

и семь веков.

Мои епископы, аллеи —

глоток вина.

От вечности заиндевели

их имена.

Хотелось вытоптать украдкой

столетий мох.

Мой Львов, мой лев, моя загадка,

мой герр Мазох!

Поезда. Поездам. В поездах.

Я скольжу, как молекулы Данте.

Как скрещенность отравленных шпаг,

как единственный дар дилетанта.

Я увидела сорок земель.

Еще сорок застыли в исподнем.

Если жить, почему не теперь?

Если плыть, почему не сегодня?

Поездам. В поездах.Поезда.

Проводница в измятой толстовке.

Если рельсы —все та же вода,

я всего…

От расставания до встречи

лишь расстояния скользят.

Любой маршрут бесчеловечен,

как сорок тысяч октябрят.

Любой маршрут несовершенен,

как исключительный глагол.

Ключи. Рюкзак. Такси. Есенин.

Билет. Журналы. Светофор.

Молчать —прощать.

Меняться —плакать.

Внутри, внутри, а не во вне.

Очаровательная слякоть

очаровательна вдвойне.…

Завтра будут дожди и дожди
и на кошках простывшие блохи.
Если долго куда-то идти,
то приходишь к началу эпохи.

Если долго рассматривать дверь,
все равно не пойдешь на прогулку.
Телефон, как прирученный зверь,
вытирает хвостом штукатурку.

Тянет лапу рекламный медведь.
Вот и август пройдет. И полгода.
Ничего никому не хотеть,
кроме чаю и взлетной…

Идет на дудочки камыш,

народы на убой.

Но что бы ни было, малыш,

есть только мы с тобой.

Но что бы ни было, мой друг,

—что цифра, что винил —

и жизнь вокруг,

и смерть вокруг —

лишь капельки чернил.

И будет рай, и будет ад

в сплетении волос.

Один рассвет, один закат

и тысячи берез.

И курага, и яблок снег,

и вересковый дым.

Мир…

На миру и жизнь не страшна.

На миру и мира не жаль.

Оплывает сквером луна,

оплывает даром фонарь.

Тишина —священный телок:

разухабил вдребезги грусть.

На миру и день — недалек.

На миру и смерть —наизусть.

Всех бессонных телом и ртом

укрывает неба калач.

На миру и мертвый —ведом.

На миру и август —палач.

Регата. Парусник. Четыре корабля.

Сей список —журавлиный, красноперый.

Волна играет белыми. Маяк

выдерживает взгляды репортеров.

На побережье —бой и бабл-гам.

И жжет глагол у хлебного киоска.

Регата. Парусник. К недальным берегам

уходят одинокие подростки.

Как хорошо быть штурманом! А дни!

какие дни стоят у Жюля Верна!

И мальчики…

Тебе одиноко. Ты создаешь дневник.
Трясешь свою душу (прозой во всей красе).
Сорок читателей
скажут тебе: ЗАТКНИ.
Сорок читателей
скажут тебе: ПОПСЕЙ.

Их аватарки будут гореть, как дом
с умалишенными,
запертыми внутри.
Тебе одиноко.
Символом,
летом,
сном.
Тебе одиноко.
Нет на тебя Дали.

Мода,
диктаторы,
смена модели лыж,
смена дизайна в джунглях…

Мне все равны, мне всё равно.

Коньяк, шампанское, вино.

Июль, октябрь, год, февраль.

Мне все равны, мне всех не жаль.

И вьюги безымянный след.

И дверь, оглохшая в обед.

Ресницы в туши, наконец.

Приходит ночь —для всех сердец.

Приходят дни, когда не ждешь.

И голоса хрустальный нож

уже не ранит. Не дрожит,

не подчиняется гранит.

Лишь…

                        Libera me, Domine, de morte aeterna in die

Гроза. Или гром. Ничего не осталось.
Точнее, осталось всего ничего.
Мы прячем глаза, как посуда усталость,
как прячет состав пожелтевший вагон.

Мы учимся плыть до квартиры и мимо.
Мы учимся знать только физики зуд.
Я больше не буду (до бреда любима).
Ты больше не будешь (оставлен редут).

До крови, до моря, до первого мая
не выйдем на улицу пить каберне.
Гроза. Или гром.
Обними.
Обнимаю.
Солёные губы к солёной cпине.

Жестяные дни, карамельные волки.
На тихой слюне зарождается шёлк.
Ждала, дожидалась, звала Незнакомка,
но Блок не пришёл, и никто не пришёл.