Рубрика 2022

и если я тебя умру
и если докурю
я стану веткой на ветру
короной фонарю

я стану хмель и бергамот
гнедая пустельга
ты мой аргон ты мой азот
а я всего лишь а-

из этих ниточек пошит
Губанов например
я пронесу тебя как щит
несет госпитальер

и если шепот если крик
и есть ли тишина
во мне живет твой черновик
и чисел племена

Зеркало запомнит человека,
приголубит, выплюнет, устанет,
лаковая палуба прихожей
унесёт короткие шаги.

Обернусь — задергается клетка,
канарейка выпрыгнет, вернётся,
снова успокоятся портьеры,
снова оборвётся коридор.

Я иду — по голосу пытаюсь
угадать, надолго ли нам вечность,
для чего слова уходят мимо,
словно неживой городовой.

Мои стихи любили больше. Всегда чуть больше, чем меня. Так вспоминают об усопшемв печи родительского дня.
Сначала выпьют для порядка, проложат пальцами маршрут, потом оранжевою тряпкойпо уголкам портрет протрут,
потом про камень, про соседей, про «задолбала мошкара».Мои стихи — как сон последнийу недоспавшего вчера.
А я — причина, больно-больно,…

Я чувствую, как воздух был большой, как насыпь языка хрустит под кедами.Куда мне с турмалиновой душойидти по миру с цифрами победными?
Куда мне — к чаепитию, в нору, где чашечками звякают и звякают? Ты говоришь, я говорю, я г-рю, я громыхаю телом одинаково.
Смешное! Посмотри, как им смешно. Покуда косточки покоятся куриные, я буду говорить всегда…

В.С

Как хорошо, что мы с тобою умерли,
на синем одеяле возлежим.
Так в телефонах догорают зуммеры,
в беззвучный приведённые режим.

Обивка прорастает через лёгкие,
приветствует молчание маслят.
И тоненькие девы синеокие
из васильков меж рёбрами глядят.

Густая степь, как очередь за фруктами,
колышет родниковой головой.
Лишь облака…

Надя Агафонова погибла
для того, чтоб выжил агропром,
эскимо, домашнее повидло,
Брежнев на экране голубом.

Жил-був-щыл — но некому послушать,
тишина над городом гудит.
Расцветают яблони и груши
у чужого дома на груди.

я для тебя никто никто
пустышка и зверёк
шатаюсь агнией барто
верёвки поперёк

беда беда уму уму
и что мне делать
а
глядят решётками в тюрьму
большие города

глядит на гитлера расчёт
берлинского метро
о сколько мёртвых принесёт
случайное добро

о сколько вынужденных букв
для земноводных уст
и потому я только звук
что памяти боюсь

Я жалкое животное.
Прости меня, прости.
Веду глазами потными
чужих детей крестить.

Злорадствую, завидую,
как трактор, барахлю.
Я тварь в тебе убитую
дрожащую люблю.

То смертное, то робкое,
то голос ножевой.
Я жалкая, я крохкая.
Останешься со мной?

Лакать из плошки варево,
лизать луны пятак,
как жимолость-Цветаева,
сурепка-Пастернак.