Рубрика 2024

Легко клевали ласточки бровей
ростовскую прозрачную пшеницу,
и жизнь меня срезала, как хорей,
не смеющий с анапестом сродниться.

Испуганными стеблями вилась,
касался слёз водопроводный иней.
Я с сестрами утрачивала связь —
такими же цветами водяными.

Сложи меня, пожалуйста, в альбом,
среди пергамента, среди цветного вальса.
Легко клевали…

«Неплохо, но не более того»
— стихи уносят тела торжество
в черничный чай, в дремотную тревогу.
И если б я умела забывать,
я б в Твиттере устроилась страдать,
учила бы студенток понемногу.

Оставить тишину твоих волос,
Остоженки чернильный купорос,
раздать флаконы, кактусы, посуду…
Но я, пожалуй, выберу сквозняк.
— Что говорил об этом…

Из керамического улья
слова взлетают просвещенные.
Кого с тобою обманули —
не Маяковского с Крученых ли?

Одежда дрожью не встревожена,
не исцелована передняя.
Я так тебя теряла, Боже мой,
от первого и до последнего.

Скользила лодочкой по пенному,
по полю минному мешалась.
От вулканического плена я
рубашкой писем защищалась.

И вот закат линяет…

Когда февраль, нельзя существовать,
поэтому так сумерки всецелы,
так женщина, ушедшая рожать,
в хрущевку возвращается без тела.

И все-то ей одно, проходит луч
сквозь контуры, но солнечная сажа
не может запечатать, как сургуч,
объединить незримое с пейзажем.

И раз, и два — остался ни один,
гулена «не» — неверная частица.
И звездный путь,…

Я хочу целоваться, так хочу целоваться.

— Рядом с камином в особняке Ростовых
— Рядом с Наташей в собрании сочинений
— Шевеля кандалами скользких дверных цепочек
— Облокотившись на пирамиду в Лувре

Но взрослые люди так не целуют
или
взрослые люди так берегут талончик,
они занимают очередь, смотрят в кассу,
они улетают к греческому посольству.…

Сероглазый,
ненастный,
неистовый,
золотистая ревность дыхания,
начинаются странные сумерки,
догнивает войны апельсин.

Ты бы вышел, устал,
ты бы выспался,
помидоров купил одинаковых.
Нет любви у последнего радио:
там гудят соляные столбы.

Приходи ко мне тихо садовничать,
охранять молодильные яблони.
И когда к нам термиты заявятся,
мы узнаем, как…

Кто знает, зацветёт ли ива,
найдет ли воскресенье верба,
я никогда тебя не встречу,
не потеряю — не верну.

Кто знает, вереском, крапивой
укроет бледные колени
июльский холм, где я молчала,
где завтра выстроят дома.

И вот я корюшка льняная,
я попугайчик неразлучный,
в наряде девушки без весел
куда-то знай себе плыву.

Просторен голос терпкой…

Нарисуй мне бабочку, попробуй,
булкою французской похрусти,
я читаю Мандельштама, чтобы
внутреннего Осю обрести.

Жарко прикоснусь к тебе футболкой…
(Замелькают звёздочки в душе?)
Нарисуй мне мысленного волка —
мой волчок запыхался уже.

Так-то я напарник неприятный,
ломкая ржаная пустельга,
но пока линяют тела пятна,
но пока я верую слогам,…

Здравствуй, Слава.
До свиданья, Слава.
Всё-таки пришлось разъединиться.
Жизнь подарит Чехову оправу
и перевернет через страницу.

Я не помню, для чего мне сердце,
но оно лукавит на дежурстве,
позовите Грина, Грига, Герца,
или, может, Кришну, я не в курсе.

…лещ, жердёла, Шолохов, таблетки,
Миллерово, маятник Фуко…
Я уеду по зелёной ветке,…

Сидящие тихо в своем блиндаже,
и те, от кого не осталось уже…
и те, кто молился, и те, кто робел, —
коричневый пепел, двухтомники дел.

Завязочки рвутся, бумага теснит,
в таком-то родился, в таком-то убит,
тогда-то уехал (вернулся когда?),
снежинки-слова на поверхности рта.

И как уместить нерожденных внучат
под личную подпись, в неназванный…