Когда февраль, нельзя существовать,
поэтому так сумерки всецелы,
так женщина, ушедшая рожать,
в хрущевку возвращается без тела.
И все-то ей одно, проходит луч
сквозь контуры, но солнечная сажа
не может запечатать, как сургуч,
объединить незримое с пейзажем.
И раз, и два — остался ни один,
гулена «не» — неверная частица.
И звездный путь, сожженный, как Берлин,
ненужным молоком ещё сочится.
