Рубрика 2010-е

Мир устроен очень мудро.
Ночь всегда линяет в утро.
Танцовщице снится паровоз.
И взлетает Айседора,
словно шар, цветной и полый,
словно шарф по лестнице колес.

Разметались строчки — тени.
Пьет с провидцем Провиденье.
Из Кореи тянет в Кореиз.
Я любила. Это слишком.
Каждый маменькин парнишка
подтвердит, что love теряет is.

Нравственный закон…

Мы жили тихо, тихо так,
что облака ходили цугом.
И солнца огненный кентавр
слегка завидовал подпруге.

Мы жили тихо, как сверчки,
как нерпа в недрах межсезонья.
Нас не выбешивал «Манчкин»
и не выдумывал Светоний.

И в этой тихости была
такая преданность предметам!
Мы жили тихо, как Тува,
как Ладога, как нанометр.

Курлы-курлы! Лишь журавли
вбивали…

Даже если долгонько плакать,
ничего не произойдёт.
Время врежется в плотную мякоть,
взрежет её.

«Медитация лучше party», —
говорит овощам парник.
В мире много целебных практик,
пошли они!

В мире много товаров, тола,
фактов, факторов, флаеров,
толстолобика, Льва Толстого,
чужих углов.

Дон_ да_дон в голове кихотской
бьет копытом (не в бровь, а в…

Цареубийцей вырвался закат
(бежал по бухте, отражаясь в иле).
Вся Балаклава — стянутый канат,
который незаметно отпустили,

расширилась, слегла, изнемогла
под взглядом нарождающейся ночи.
Сливалась с небом алая игла,
и был союз до жалости непрочен.

Лишь генуэзцам грезился луфарь,
но не Лифарь, а, связанная кротко,
морская тварь — обеденный…

Убежище святых и пьяных,
с кирпичной кладкою стены.
Мне одиноко, как Татьяне
в Онегина забредшей сны.
(Девичник в обществе кальяна.
Смешно взлетают пузырьки).
Я одинока, как Татьяна,
незаживленный Арлекин.
Какая недолга! Какая
игра божественных щедрот!
Лишь рифмы тонкие растают
и чудо чудное взойдет,
как я взнесусь пушистым пеплом,
коротким…

Воспоминай меня, отрава,
насмешник, ухарь, птичий крик
(и нежный говор Донузлава,
и караимский шелест книг).

Воспоминай меня, живую,
с корнями-пальцами волос,
в соленых капельках лазури
и в босоножках на износ.

Я только дерево, я слово,
произносимое в горах.
Какая разница с какого
мы переводимся как прах.

Как порох-пламя. Мед-гречиха.
Как вой…

Выдаст Бог — уеду на Шри-Ланку
аммонитом прежних метрополий,
бронзовым от солнечной огранки,
медленным, как глина или Голем.

Говорят, там люди прорастают
из ночного свода баобабов.
Говорят, там чаю обучают
каждого кофейного араба.

Говорят, что музыки излишек
отдают туристам белокожим
и стада мечтательных слонишек
набегают на ухо прохожим.…

А с жизнью что? Не вся ведь жизнь стихи.
Не всё ведь строчки, смазанные клеем.
Литературы жидкий парафин
не согревает (да и не согреет).

А с жизнью что?
Не в фокусе баллад,
как вспоминают родственники/дети?
Вон тот ушел, того уже едят,
вон тот пришел, а тот уже бессмертен.

Какая смена? Пионерский бред!
Шеренги слов, неологизмов насыпь.
Теперь не…

Во мне живут ромашки. Белый лист
прозрачен, как движенья стрекозы,
которую Набоков-гимназист
всё ловит крепдешиновым сачком.

Во мне живут ромашки. Их глаза
напоминают цветом мушмулу,
которую успеет облизать
лукавый дождь шершавым языком.

Во мне живут ромашки (турмалин,
румыны, Ромул, Рим) и аромат
горячей горки собранной земли….
Неважно, что с…

ничего и нет пойми
лишь болотные огни
примелькались дурачью
лишь дремотный кот-ворчун
укачал мою страну
спи малышка не ревну
не ходи искать
видишь снятся образа
бирюза и стегозавр
разве плохо спать?
день пройдет и год пройдет
кто-то в горнице растет
повзрослеет и умрет
в скорлупе дверей
не ходи нельзя запрет
слушай сказку ешь омлет
засыпай скорей…