Рубрика 2015

Миллионнолицый, миллионнопорый,
миллионноглазый ангел мой!
Только ли со мной ты водишь разговоры,
хороводы-воды над рекой?
Заползаешь в тело прихотью воздушной
древоточцем в кресло из ольхи.
Был Данила-мастер, только пропил душу,
разменял на чипсы малахит.
Что же мне, южанке, делать с этим взглядом
голубым, зеркальным, ледяным.
Миллионногубый,…

как выглядит кукушкин лен
лисички как растут
как распознать оксюморон
в причастиях минут

как добывать павлиний глаз
у луговых сирен
мне осторожно я игла
при недостатке вен

я только и умею что
словечки собирать
повсюду гам и хам и торг
съестная благодать.

съедобный рай вещей запас
мультикультурный слой
я одинокий словопас
парящий над водой

Не бродить по Тушино, как вор,
не тушить капусту для своих.
Смутных мыслей взломанный простор —
танец или бабочка парит.

Или крик, в луженую гортань
мастером впечатанный немым.
Не томить в околице герань.
Не хранить в хрусталиках жасмин.

Ворожит пропащая Москва:
клюква-брюква, чудо на бобах.
Я иду с Отрепьевым, едва
стылого касаясь рукава.

Где…

Я боюсь, что суп остынет.
Я боюсь, что дом исчезнет,
что останутся от места
ножки, рожки, пенопласт.

Оживет проспект Вернадский,
встанет панцирем железным,
потечет слюной по нёбу
и старательно воздаст.

Уплывут дома-колодцы,
догорят высотки-свечи,
разрастутся снова сосны,
и березы, и репей.

И тогда проспект Вернадский,
упадет землей на плечи,…

Меня затрагивает жизнь
холодной лапой октября,
щенком, прирученным в Крыму,
безвкусным чудом Nescafe.
Меня растрачивает жизнь.
И я пытаюсь второпях
здесь научиться жить и жать
масличной тяжестью морфем.

Приставки, суффиксы, софизм.
Рифмовка вяжет узелок,
садится тихо в самолёт
и эмигри- , и эмигр — ать.
Меня расплющивает жизнь.
Песчаной змейки…

Дожечь до сути, выхватить удар,
включить конвектор вымыслов сухих,
уехать в Пензу, в Сызрань, в куд-куда
и никогда не завершать стихи.

Жить чем придется. Даже C++
напомнить о своем небытие,
но никогда не говорить «вернусь»
и никогда не приходить к тебе.

Зачем идти, когда глаза домов
заплаканы, затерты, влюблены
совсем в других.
Другие глушат…

Покинуть дом — лишь мысли оборвать,
тебя соединяющие с местом.
Лишь перестать при имени Иван
березу представлять или повестку.

Лишь перестать при имени Айше…
Лишь перестать в фамилии Зозуля
ловить кукушек. Маленький ковчег —
мой полуостров, радуга в июле.

Сосновый лес, смешная кукуля,
которую не ест герой приезжий.
Покинуть дом матросом…

Еще говорят, пользительно умере…
Можно понравиться сразу же всем подряд.
Назовут твоим именем дамбу, курорт, курень.
Станешь ты интересен, как гей-парад.

Бронзовой досточкой любо, друзья, висеть
над зданием школы и получать мячом
прямо в фамилию. Смерть — это только смерть.
А уважение, стало быть, ни при чем.

Будь ты Джейн Остен, Тайсоном…

Играл дурак на скрипочке —
рождались облака.
Мелодией несбыточной,
неслышимой пока.

Сквозь клетки, брусья, камеры,
сквозь клеточки тепла.
Никто не знал заранее,
где музыка жила.

Со скоростью улиточной,
в развалинах колонн,
играл дурак на скрипочке
под зрелое merlot.

Резвилась песня кречетом —
не смели обкорнать.
Играл дурак до вечера.…

И вот пришла поэзия, стоит
в дверях /в сенях/ на самоваре бабой.
И тянет вверх, и тянет говорить,
но горло перехватывает как бы.

И блеск от слов, точнее, гарь горнил,
доспехов блеск, восторг оруженосцев.
И вот пришла поэзия — гони!
Или отдай, но только не потворствуй.

За каждый вымпел, каждый огонек,
за каждый поэтический окурок,
придется…