Рубрика 2000-е

Господи, что происходит?
Скажи мне:
— Что же?
Меня не читают.
Или не так читают.
Вскрывают стихи.
Берут перочинный ножик
и тоненько-тоненько рифмы себе срезают.

Везде расписание:
— в морге,
— в любви,
— в маршрутке.
Ты смотришь в глаза мне, а видишь масонские ложи.
Мы знаем, как вылечить страх.
Или боль в желудке.
А вылечить смерть…

Все корабли уходили в воздух,
все чудеса оказались былью.
Мир для тебя был, конечно, создан,
только его подарить забыли.

Ешь ананасы. Кури кроссовки.
Переживай несчастливый случай.
Жадный хомяк изучал духовку,
не дожидаясь, пока отключат.

Вот и живи. Зарывай, как знамя.
Как Мураками зарыл в себе же.
Делай, что хочешь. Мы оба знаем:
всякий покой…

Как вы осиротели: люди, книги,

меня по недосмотру не добив.

Кармен гадала глупому Цуниге,

а Гончаров дописывал «Обрыв».

Белел туман, застенчивый, как парус.

Волхвы бутыль делили на троих.

Своей судьбы ни капли не осталось.

Осталось жить приметами других.

Живут часы. И степь. И лист больничный.

На шеях нив живой дрожит ледок.

Душа ушла не…

Читаю Толстого.

Раньше – казался скучным.

Поставила Linux .

Варю понемногу щи.

Знаешь, котенок, любовь – это меч двуручный,

поэтому глупо ее одному тащить.

Попробуй понять:

я не стала любить больнее.

Просто понятие боли теряет вид.

Соседская девочка слушает группу «Звери».

И все, что ее касается, – предстоит.

Мое поколение слишком…

То, что я чувствую, это уже не стихи.
Это уже не слова, объяснимые сразу.
Холод под пальцами.
Скрытый за дверью архив.
Шелест и шелк
мимолетно не пойманной фразы.

То, что я чувствую, это уже не тоска.
Первая осень прошла, ничего не нарушив.
Это —
Вселенная вжалась в размер потолка.

Это —
гора оказалась горою подушек.

То, что я чувствую, это уже не борьба.
Это попытка представить себя непохожей.
Высохнут реки.
Вздохнут и остынут хлеба.
А между нами останется то же — и то же.

День был обычный, спокойный и хмурый.
Такой нормальный, что даже тошнит.
Вдруг вышел Закат, разложил партитуру
и начал играть свою пьесу навзрыд.
И все зарыдало.
Рыдало.
Рыдало,
пока от росы не остыла трава.
И прямо по телу Живого Журнала
опять побежали живые слова.
И страх был казнен,
по-английски,
как Кромвель.
И ты доверял свои губы моим.
Закат…

Давай мы простимся сейчас.

Пока еще вечер случаен

и пахнет не счастьем, а чаем.

Давай мы простимся сейчас.

Ты выйдешь меня проводить.

Простой и совсем необутый.

Рассыплются взгляды-минуты.

Ты выйдешь меня проводить.

Пожалуйста, помни меня.

Таких еще здесь не бывало.

Закончится сказка началом.

Пожалуйста, помни меня.

Я больше сюда не…

М.П.

Твои строчки делают больно,

только это теперь до фени.

Так, наверно, плевал на Смольный

разухабившийся Есенин.

Ты давно совершеннолетний,

Мне давно совершенно зимне.

Твой июль не размоют сплетни.

Мой январь не согреют ливни.

И никто — никуда — не годен.

Не растравлен, не обескожен.

Каждой пуле положен орден

за того, кто ее…

Жизнь превращается в тесный клубок
сплетений и сплетен,
души и душа.
Солнце — пытается плыть на восток,
реки — пытаются плыть на сушу.

Я — остальная.
Так же, как все.
Так же, как прочие — неповторима.
Ягод хотелось упрямой лисе
не больше, не меньше,
а просто —
мимо.

Какая мне разница,
где табурет,
а где хозяин —
его и жизни?!
О смерти одних узнают из газет.
О смерти других узнают из писем.

Я сделала глупость. За глупости платят.
Желательно — в сердце. Желательно — пулей.
Так требовал казни Шестнадцатый Капет.
Ему обещали и не обманули.

Но вряд ли поймет он, забытый, кружавный,
моей гильотины, моих робеспьеров.
— Как жарко!
Как жалко картин и диванов…
А я себя чувствую новеньким сквером,

в который забыли поставить деревья.

Одна…