Рубрика Поэзия

Hад всей страной один и тот же стон.
И просьбы, и прощания, и дым.
Горит заря рубинами икон.
Пожалуйста, верни его живым.

Оставив ударения под дых
как детскую лошадку домовым
во имя нерожденных и седых:
Пожалуйста, верни его живым.

Пожалуйста. Пожалуй. Пожалей.
От жалости лишь книги говорят.
Четыре слова много матерей.
И огненные маки на полях.

Когда власть изменяется чаще, чем расписание,
когда в центре столицы бесплатные дарят гробы,
моя Родина женщина с пепельными глазами
устает оттирать от крови отвердевшие лбы.

Они могут быть глупыми, злыми, смешными, жестокими.
Все равно они люди что в нео-, что в палеолит.
Моя Родина женщина в доме с разбитыми стеклами.
Она плачет и плачет и,…

Каждый день все хуже предыдущего.
(В чашке чай/ на блюдечке герань).
Господи, пожалуйста, послушай их!
Или этих.
Только перестань.

Мне же страшно!
Понимаешь, страшненько,
как любому дереву в печи.
Не хочу, чтоб говорил Калашников,
когда Бах предательски молчит.

Не хочу ни якобы, ни вроде бы.
Все как есть не бойся, говори!

Помолитесь кто-нибудь…

Он приходил ко мне. В горле его росло
что-то лукавое, словно Жан-Люк Годар.
Он приходил ко мне — лужицами из слов.
Он приходил ко мне — шелест, щелчок, удар.

Он приходил ко мне —рифмой неуловим.
Недостигаем!
Робок!
Ни жив — ни мертв!
Каждая пустошь напоминает Рим,
если искать восьмой для семи холмов.

Вроде бы спохватился —
держи-держись.
Вроде…

Меня здесь не было семь лет.
Возможно, больше или меньше.
Ушел сиреневый рассвет
осталась вазочка из трещин.

Ушло сияние. Басё
уходит лунною дорогой.
Вокруг меня страну трясёт,
как шею нервного бульдога.

Мой дом/мой дым ты свят/ты след
от ядовитой речки судеб.
Меня здесь не было. Семь лет.
А через сколько нас не будет?

Куда бы, мой милый, тебя вели
все реки, озера и соль земли.
Останутся только глаза вдали,
и это мои глаза.

Куда бы, мой милый, за чем ни шёл,
останутся только звезда и вол…
Но сердце гремит, как пехотный полк,
как маленький динозавр.

Возьми его на руки, обогрей,
лови для него из ручьев форель,
и солью присыпь, и ступай теперь
у речки стирать…

И сверху дно, и снизу дно,
и жар теплушкой волоокой.
«Мне совершенно все равно,
где совершенно одинокой».

В какую даль, каким быльем,
в какие стены дольше биться.
Над умерщвленным журавлем
танцуют хищные синицы.

И всяк герой неуловим.
И тесен мир, как русский дольник.
Запомни, друг мой, на крови,
лишь на крови растет шиповник.

Душа моя, душа моя, душист

последний вечер, пахнущий игристым.

Мы так давно не виделись, что лист

стал выглядеть не Ференцом, но Листом.

Мы так давно не виделись, mon cher,

что здесь сменилось несколько прелюдий.

То памятник расколют, то торшер.

То флаги изменяются, то люди.

Мне кажется, я дряхлая швея —

усталость рук, осколок Эрмитажа…

Кукушонок выпрыгнул из гнезда.
— Мама-мама,
я тоже хочу,
как все.
— Посмотри,
мой милый,
кругом вода.
Что ни день,
то мертвый Саддам Хусейн.

Кукушонок выпрыгнул.
— Знаю сам,
только нечем молодость отскоблить.
— Посмотри, мой милый,
на небесах
уже строят светлые корабли.

— Для чего?
Послушай,
звонят отбой,
сердце бьется в тела гнилой настил.
—…

Лишь горы позвоночником Земли.
Лишь оттепель, пристегнутая к лужам.
Никто не свят. И пустота внутри
куда больней, чем пустота снаружи.

Лишь акварель. И сосен корабли.
И крыши, обветшалые некстати.
И что бы ты кому ни говорил,
одной души по-прежнему не хватит.

Один замолк, соседний занемог,
одна бутылка выжата об стену.
Ноябрь в Крыму не то чтобы…