Рубрика 2010-е

Метафора как бабочка. Прощёлкал
поймать одну — другие в разнобой.
И остаёшься, осовелый щёголь,
в горелом цирке зрелою совой.
И остаются глина с Галилеем.
Храни их изумрудная змея
от яблочного цвета.
Я старею.
И ухаю, и тлею, и бледнею,
и ямбам выворачиваю шею,
сединками прическу теребя.
Ну что ж, уходим.
Бьёт крылом пушистым,
Глядит янтарно,…

Десять лет прошло, любимый!
Ты женился не на мне.
Пахнут солью, домом, дымом
души, мёртвые вполне.

Тяжело обиду мерять —
так и просится в строку.
Десять лет прошло как девять.
Я и семьдесят смогу.

То короткими, то длинной,
то рифмовано, то без.
Мне беда мешала сгинуть —
отнимала у небес.

Слово к слову, льдинка к льдине,
три-пять-десять,…

Зрелость с наполнителем Айва
медленно вползает на весы.
Август был хитер и тороват
лишь цыплят по осени просил:

«Не взрослейте, цыпы, не взросле…
Не взрослеешь — значит не съедят».
Девушка-сентябрь навеселе
листьями смущает Москвоград.

В 3-Б эсминцы мастерят
из бумаги, лучшей во дворе.
Не считай по осени солдат,
не ищи ошибок в букваре.…

Танцевали под кассету, пили жарко, жгли сорняк.
Ну и что, что МарьИванна умирала кое-как.

Ну и что, что дети в Минске, холмик вырос, дом просел.
Удаются лишь поминки в среднерусской полосе.

Озиралась на соседей завести ли телефон?
А теперь с почётом едет позади больших икон.

Через год решится младший, привезёт своих ребят,
что подкрасят, где…

Мёртвые растут до самых звёзд.
Медуница, донник рвы да рвы.
Вот Сергей Иванович, он прост.
Он всегда хотел быть зерновым.

Сложно мыслям в травяной избе.
Рвутся-рвутся, потому растут.
Вот Франциск Филиппович Лаббе.
Он когда-то похоронен тут.

Слой за слоем и числа им несть.
Катит камушек трудяга-муравей.
Мёртвые растут, пока мы здесь.
Не ходи без…

Тень моя совсем не изменилась.
Кто-то чёрный приручил её.
Пляшет, пляшет по стенному илу.
То нырнёт, то вспыхнет, то нырнёт.

Короедом в оболочке дома,
дымной статуэткой, ерундой.
Тень моя! мне больно, мне знакомо.
Не ходи, пожалуйста, за мной.

Да, росла (задумчиво и плохо).
Да, считала дедушку глухим.
Зря ты мне поверила, дуреха,
ядовиты ранние…

Войди в мой дом, в безмысленную речь,
в мой жаркий дом, в холодную водицу.
Я не могу тебя отсечь, сберечь,
я не могу внутри тебя родиться.

Я так ушла (Уснула? Умерла?
Переменилась? Выжила? Возникла?),
что слышу гул приморского села
от каждого прилавка с земляникой.

Хотя с чего б!.. Притворствуй, растворись,
зови на вы, как в куртуазном споре.
Я…

Приятно знать, что существую я
не только в прилагательных излишних.
Что седины безвременная дрянь
не заменяет радужность афиши.

Что голос мой, утешен и спасён
москитной сеткой аглицких колонок,
организует хилый гарнизон
среди чужой поэзии бессонной.

Что василькам глаза мои соврут,
хвостом прикроет солнышко-лисица,
что кровь, перегревающая…

Короткий обморок сирени
был неглубок, но Мандельштам
вернул кустарник сизой лени,
лиловых сумерек рукам.

И обморок остался щуплый —
отросток лета на сносях.
Сирень была. Хотелось щупать,
разламывать, в рисунок взять.

Сирень была. Сиреневела.
Звала шелковицу в пажи.
Так девочка в наряде смелом
от взрослости своей бежит.

Так мальчик, осознав…

Был человечком непрочным,
пряником с высохшим дном.
Где же ты, птица-молочник,
скользкий бидон с молоком.

Масло, кефир, простокваша —
в год девяносто (какой) —
мимо балкона пропляшут:
— Дяденька, есть молоко?

Улица вырастет. Тонок,
лопнет асфальт пузырьком.
Вырвется птица-бочонок,
и улетит молоко.

Детства трава худосочна.
Впрочем, не умер…