Рубрика 2010-е

По вечерам над автостанцией
рекламный отблеск белых ламп
манит неоновыми танцами
автомобильные тела.

У Citroen’a профиль глупенький,
таким, как он, везде уют.
Вокруг такси снуют голубками
деньгу по зёрнышку клюют.

Renault ревнует к обилеченным:
«К чему автобус, если я
вас отвезу туда, где женщины
матросам лепят якоря,

туда, где море не…

Когда умирала, то стало еды полно.
Приносили пирог с курятиной,
лук с редисом.
Огурков, капусты, вина было мне дано.
Огурцы, конечно, пропали, вино прокисло.

Свояк приходил наутро, молился вслух,
Зирку продашь, спрашивал, долго ждали.
Зимняя шаль, свернувшись, спала в углу,
и от кровати пахло студёной шалью.

Март расходился, ветер пригнал…

Одуванчик зрит чудесное:
нос шершавого щенка.
Поперхнусь, вернусь, исчезну ли —
неизвестно лишь пока.

Над прудами ветер бесится.
— Видел утку? фью да фьить!
Одуванчик просит: Месяц, а?
Дал бы небо поносить?

Или облако? — Я маленький.
Как ничтожному прожить.
Ни крыльца, ни умывальника
не до жиру через жи-

Месяц пьёт и пьёт без просыха,
не…

Ущерб для тела душу холодит.
Тепло воркует страх, мастеровит,
хотя куда взлетать ему, лишенцу.
Чужая речь гипербола, уволь.
Островский ударяется в гиньоль
Петрушкины откидывать коленца.
Состав исчез — ни рельса под строку.
Я не могу, я небонемогу.
И хорошо, и немочь пригодится.
Колечко обещало — всё пройдёт,
но не проходит, не произойдёт,
не…

И куда подевался халат?
Столько страсти таит шоколад,
когда ешь его в чистой палате.
От уколов язык суховат,
у кровати суставы хрустят.
Никакого ротфронта не хватит.

Минералкою бредит стакан.
В коридоре шумит океан.
Простынь пахнет мукой и бульоном.
Если долго смотреть в потолок,
то увидишь весны локоток
в виде тени, в окне преломлённой.

Может,…

горчичник пробасил горнист
поставьте мальчику горчичник
а я был чист а я был лист
ребёнок родинка привычка

а я топорщился стернёй
хрипел горячей шестерёнкой
нет я не байрон я в грибной
артели собранной алёнкой

не знают мальчики забот
не остывают долго-долго
горчичник-кучер спину бьёт
как тяжела моя футболка

вот вырасту согнусь смирюсь
найду…

Книжки дарить, улыбаться,
подпись менять на рубли.
Где же ты, маленький Надсон,
прячешь обиды свои?..

Нянька не шастает с кружкой,
женщины в долг не дают.
Кончили елку игрушки,
плачет над цезарем брют.

Где, кайфолов-истребитель,
Маши, Наташи, борщи?..
— Книжки дарить, по орбите
бледное тело тащить.

Схватит волчок за горбушку.
Клац — и в чулан…

вот мы стоим на каменном мосту
солёной виноградиной во рту
куда ни глядь чернильная водица

на волосах краситель а в ногах
мешается мускатное и страх
и некому с дежурства возвратиться

здесь столько места столько ерунды
мы можем заговаривать цветы
касаться тела обнимать заборчик

язык прохладен разум пустоват
и кажется приносит виноград
спокойный…

Водянистей водянистого,
чтоб присниться дураку,
дождик серенький посвистывал
недоребрием в боку.
Лужа в небо смотрит лошадью,
от весны произошед.
Дождик кажется хорошим ей,
потому что ливня нет.
Улизнёт мокропогодица
над Вероной моросить.
К сожалению, не водятся
в лужах принцы-караси.
Из-под стёклышка столового,
каблуком рассечено,
на Москву…

Step by step, мне говорили,
стук-постук.
Выпускай себя, родимую, из рук.
Ты же мячик, ты же датчик,
пой да пей.
Полюби литературу, ей-же-ей.
Век живи, пощада будет, век учись.
Для чего мне ваша стёганая жизнь?
Я могу и без соседей —  кхе-кхе-кхе —
аскорбинкой на крахмальном языке.
Я могу и без знакомых —  пей да вой —
выходить по млечным улицам в…